Текстоорганизиющая функция олицетворения

Картинка анонса: 

Особое наполнение лиричностью приобретает в произведениях Казакова олицетворение. В нем таятся широчайшие возможности проявления авторских настроений, видений, эмоций.
Олицетворение представляет собой «частное проявление метафоры». Схоластические поэтики древности очень подробно классифицировали тропы, пытаясь определить их виды. Так, например, ими выделяется троп прозопопея современной стилистике этот термин идентичен термину «олицетворение». Олицетворение (от греч. prosopopoieia, от prosopon — лицо + poiao —делаю) — троп, который строится на перенесении свойств, качеств, характеристик, присущих только человеку, на неодушевленные предметы. Наделяться человеческими качествами могут и отвлеченные понятия. Основной принцип выделения олицетворений в особый вид тропа — перенос, основанный на наделении неодушевленного предмета человеческими свойствами. Механизм создания образа в олицетворениях в общем аналогичен метафорическому процессу.
Олицетворение (прозопопея) — один из самых древних тропов, который генетически основывается на анималистических представлениях, религиозных верованиях. Тропеический характер языка художественных произведений Юрия Казакова ярко отражается использованием олицетворений, выполняющих в художественном тексте организующую функцию, что является результатом взаимодействия функциональных сторон тропа, а именно познавательное, эстетичности, выразительности, экспрессивности, оценочности, коннотативности и т. д.
Олицетворение — это троп, основывающийся на перенесении свойств человека на неодушевленные предметы и абстрактные понятия. Некоторые исследователи называют такое явление антропоморфизмом. «В целом в семантическом плане языковой антропоморфизм может быть определен как устранение темы «одушевленность», в связи с чем слова, обозначающие свойства и действия человека (и шире — живых существ), используются для обозначения проявления неодушевленных предметов».
Прозопопеические выражения можно разделить на две группы: вербальные и субстантивные. Такая классификация соответствует грамматическому оформлению главного компонента, в роли которого выступает глагол или имя существительное.
В олицетворениях имеются имплицитные характеристики предмета, т. е. эпитеты, у которых определение неодушевленного предмета является человеческой характеристикой. Например, в рассказе «На полустанке» Казаков пишет: «Потом все медленней и медленней пошли усталые вагоны: один, другой, третий...» (ПЛ) или в рассказе «Голубое и зеленое»: «Очень странный, сумасшедший какой-то вечер» (ПЛ). Усталые вагоны, сумасшедший вечер — определения, выражающие характеристику состояния человека. Эмоциональная возбужденность героя из рассказа «Голубое и зеленое» определяется встречей с любимой, быстрой сменой событий, обусловливающей эмоциональную подвижность, динамику переживаний и чувств юноши. Писатель изображает ход событий таким же динамичным, добиваясь этого употреблением простых предложений, усилительных частиц, редупликаций, экспрессивностью, повышенной эмоциональностью речи..
«Но мне неудобно идти с ней. Я только на минутку зашел повидать ее. Я так плохо одет. Я прямо с дороги, на мне сбитые ботинки. Костюм прожжен в нескольких местах. Когда спишь у костра, очень часто прожигаешь куртку и брюки. Нет, я никак не могу идти с ней.
— Какая чепуха! — беспечно говорит Лиля и тянет меня за руку. Ей нужно со мной поговорить. Ома совсем одна, подруги- еще не приехали, родители на даче, она страшно скучает и все время ждала меня. При чем здесь костюм? И потом, почему я не писал? Мне, наверное, приятно, когда другие мучаются? Нет., нет, не мучаются — просто беспокоятся обо мне» (ПЛ).
Интонационный рисунок описания встречи очень неровный, наблюдаются ритмические сбои, что и подводит к максимальной неуравновешенности в восприятии окружающей действительности (очень странный, сумасшедший какой-то вечер) и наглядно раскрывает единство формы и содержания текста.
Богато реализуются олицетворения в рассказе «Никишкины тайны». Они подчеркивают слияние героя с природой даже там, где ее зарисовок пейзажа пет.
«Бежали из лесу избы, выбежали на берег, некуда дальше бежать, остановились испуганные, сбились в кучу, глядят завороженно на море» — строки, начинающие рассказ, зовут в прекрасный мир тайны, завораживают необычностью и устремленностью. Писатель сближает Никишку с благоухающей свежестью, вечной молодостью природы. Дивные «очеловечивания» окружающего мира передаются восприятием Никишки. Поэтому и слышит Никишка, как «камни шептаться начинают», видит, что «камень воду лезет пить, а море радуется, вспыхнет, заиграет, заголубеет, и обступит его деревня, избы с глазами-окошками, лес подойдет, камни и горы, конь явится, пес рыжий, чайки прилетят, кулички сбегутся на тонких ножках, семга из моря выйдет — все к Никишке сойдутся, смотреть на него станут и, бессловесно, будут ждать заветного слова Никишкиного, чтобы разом открыть ему все тайны немой души».
Основным выражением олицетворений в рассказах Казакова является глагольность: «Сверкающие капли падают с верхних веток на нижние, оттуда на траву, и все капли выпивала земля, а в лесу все утро стоял живой шорох» («Тедди», ПЛ); «А то лесами идешь, — духовитые леса у нас, шмели жундят, осинки о чем-то лопочут., — вот хорошо-то, вот сладко» («Странник», ПЛ); «Когда стало совсем темно, а месяц над лесом побелел и стал осторожно заглядывать в окно...» («Странник», ПЛ); «Подкрадывались к шоссе кусты, задумчиво подходили большие старые березы и вновь неслышно уходили, не в силах скрыть великого простора полей» («Странник», ПЛ); «Мимо нее мелькали вагоны, глухо дышали шпалы...» («На полустанке», ПЛ); «Со слабым шорохом катились по перрону листья, собирались в кучи, шептались тоскливо о чем-то своем, потам, разгоняемые ветром, снова крутились по сырой земле, попадали в лужи, прижавшись к воде, затихали» («На полустанке», ПЛ); «Зато все так же мощно дышала река и все, что было на ней: пристани, корабли, катера, подъемные краны, лесозаводы» («Северный дневник», ПЛ); «Но в груди у него поет, радость, сердце бьется быстро: в дорогу, в дорогу!» («Легкая жизнь», ПЛ) и т. д.
По отношению действия к внутреннему пределу глаголы в олицетворениях, использованных Юрием Казаковым в сборнике «Голубое и зеленое», соотносятся в следующем процентном соотношении: глаголы совершенного вида — 35,6 % (лес подойдет, высыпали бани, лес убежал, зафыркала вода и т. д.), глаголы несовершенного вида — 64,4 % (стал порыкивать гром, березки корявые лепятся, смотрят в море, ждут горя, березы шепчут, камни думают..).
Преобладающее количество глаголов незаконченного действия в олицетворениях побуждает читателя к увлечению миром, который создает писатель, заставляет проникнуться в лирический настрой произведения. Человеческому сознанию свойственно увлечение процессом до его полного завершения, от этого процессуальность незавершенного вызывает особый творческий интерес, тогда как глаголы предельного действия не вызывают такой ассоциативной активности, сотворчества. Глагол незавершенного действия в абстрактном его значении имеет сотворческие преимущества перед глаголом совершенного вида. Об этом говорят и психолого-интуитивные исследования. Превалирование глаголов несовершенного вида в структуре олицетворений позволяет заметить, что он имеет значительное влияние на восприятие произведения в целом, на качественность его прочтения.
Глаголы в олицетворениях обозначают самые разнообразные процессы-аналоги:
а) перемещение в пространстве: «Пока он спал, к острову подошел туман» ("На острове", ПЛ); «'Выбегают из лесу в море реки большие и маленькие» («Никишкины тайны», ПЛ); «Солнце, кажется, остановилось, а берег за нами крадется все дальше в море...» («Северный дневник», ПЛ) и др.;
б) процесс зрительного восприятия: «Идешь ты по ней, жаворонок звенит, вот трепещется, вот трепещется, тут тебе донник цветет, ромашка на тебя смотрит»
(«Странник», ПЛ); «...На обрывах сосенки да березки кривые лепятся, смотрят в море, ждут горя» («Никишкины тайны», ПЛ);
в) процесс слухового восприятия: «Телефонные провода визжали» («Северный дневник», ПЛ); «То дул ветер и лопотали осины,» («Во сне ты горько плакал», ПЛ); «...и небо и земля твердили пал*, что уже сентябрь, осень» («Нестор и Кир», ПЛ); «Под вагонами зашипело, сдавленно крикнут впереди паровоз...» («На полустанке», ПЛ);
г) процесс дыхания: «И от воды дышало иногда таким глубинным, таким тысячелетним холодом» («Северный дневник», ПЛ);
д) состояние: «Встал Никишка, идет с отцом на берег, а море радуется, вспыхнет, заиграет» («Никишкины тайны», ПЛ).
Продуктивно передается состояние главного героя рассказа «Никишкины тайны» при помощи тропа море радуется. Вначале Никишка один: он едет к отцу, поэтому березы да сосны злые, так и норовят обидеть Никишку. А едет Никишка с отцом — сильным, большим, как царь лесной, — и море радуется оттого, что светло и спокойно на душе у Никишки.
Юрий Казаков в рассказе «Кабиасы» использует разверну тое олицетворение: «А справа, в сумрачных лугах и просеках, между темными мысами лесов, с холма на холм шагали решетчатые опорные мачты. Они были похожи на вереницу огромных молчаливых существ, заброшенных к нам из других миров и молча идущих с воздетыми руками на запад, в сторону разгорающейся зеленоватой звезды — их родины» (ПЛ). Развернутое олицетворение осложнено сравнением, выраженным лексически, и является контекстуальным. Тропеический центр образуют четыре лексемы: шагали, идущих, руками, родины. Он объединяется в лабиринт сцеплений признаком отношения референтно-лексического выражения к человеческой деятельности и принадлежности. Первый структурный компонент контекстуального олицетворения выражает процесс (движение в пространстве); второй, являясь определителем родительного (существ), — подчеркивает диахроничность; третий выражает предметность и указывает на ее принадлежность человеку; четвертый компонент полностью абстрагируется и «наделяет» мачты родиной...
Постижение импликационала-образа, что требует глубинного осмысления, причем импликационал индивидуален в восприятии и поэтому носит субъективный характер, т. к. объективное осмысление (относительно читательских ассоциаций) невозможно.
Обращает на себя внимание структура такого тропа: «К ее удивлению, дверь открывается, музыка становится отчетливее, громче, будто звучи*», играет сам дол*, будто поют старые балки и танцует мебель, оставленная хозяевами» («Оленьи Рога», ГЗ), вид которого соотнести с основными тропами невозможно. В тропе совмещаются признаки сравнения и олицетворения. Изобразим построение тропа графически.
Сущность образного выражения раскрывается в неожиданном музыкальном наполнении пространства (дома), воссоединении материального и духовного, в максимальном проникновении в музыку. Средства художественной изобразительности организуют необычайную легкость «окружающих предметов», стройность, гармоничность восприятия образа. «Троп в тропе», в частности, сравнительное олицетворение, приобретает оттенок сказочности, наделяет художественный фрагмент романтичностью. Элементы романтизма имеют преимущества в изображении субъективного, что является показателем творческой манеры писателя.
Основную стилистическую нагрузку в олицетворении может выполнять фразеологический оборот. «Особенно многообразны приемы использования фразеологических оборотов в художественной литературе и публицистике. Писатели и публицисты используют фразеологизмы не только в привычной форме, но и в измененном виде, обновляя семантику, структуру и экспрессивно-стилистические свойства фразеологических оборотов».
Писатель Казаков использует фразеологический оборот в качестве основного строительного компонента тропа: «Он любил ездить ночью по глухим дорогам, когда, кажется, один только ты не спишь на свете, когда люимша валяется и клюет носом, а ослепительное пятно света впереди прыгает от колес чуть не к самому горизонту» («По дороге», ПЛ). Герой в полном одиночестве, что подчеркивается лексически: ночью, глухие дороги, кажется, один только ты на свете. Все спит. Статическое состояние окружающего оттеняет оторванность героя, мотивирует характер. Только в таком речевом окружении становится возможным употребление приведенного выше олицетворения.
Герой любил ездить ночью, когда все обретает полное отчуждение от света и, следовательно, суетливой дневной жизни; любил ездить по глухим дорогам, где вряд ли кого можно встретить, и ему казалось, что только один он на свете не спит, даже машина «клюет носом». Раскрываются романтические черты характера Снегирева, его тяга к дороге, устремленность к путешествию, познанию сладости наблюдения природы и слияния с нею. Как близки в этом автор и герой! Сам писатель говорил о том, что часто толчком для замысла будущего произведения ему служила та или иная поездка. «Без этой, столь неотразимо действующей на читателя черты, без вечной жажды новых впечатлений Казаков, наверное, не был бы Казаковым. Он и творческим своим самоопределением обязан той поре, когда — на рубеже 50 — 60-х годов — многие вдруг сдвинулись с места, услышав зов необжитых пространств, будь то целина, или бассейны великих сибирских рек, или даже просто какая-нибудь неприметная «глубинка». Писатель, как и его герои, всегда обнаруживал неустанную дорожную устремленность. В рассказах он — натура романтическая, ищущая все новых и новых очарований, эстетических наслаждений. Поэтому в «Северном дневнике» он пишет: «Отчего так прекрасно все дорожное, временное и мимолетное? Почему особенно важны дорожные встречи, драгоценные закаты, и сумерки, и коротки ночлеги? Или хруст колес, топот копыт, звук мотора, ветер, веющий в лицо, — все — плывущее мимо назад, мелькающее, поворачивающееся?
Как бы ни были хороши люди, у которых жил, как бы ни было по сердцу место, где прошли какие-то дни, где думалось, говорилось, и слушалось, и смотрелось, но ехать дальше — великое наслаждение! Все напряжено, все ликует: дальше, дальше на новые места, к новым людям! Еще раз обрадоваться движению, еще раз пойти или поехать, понестись — неважно, на чем: на машине, на пароходе, в телеге, на поезде ли...».
Таким образом, употребление в речи прозопопеического фразеологизма и других средств языка обусловливается детальным образным наблюдением, энциклопедичностью.
В рассказе «Свечечка» открывается трогательная отцовская любовь к сыну. Рассказ захватывает необыкновенной лиричностью, музыкальностью звучания, льющейся теплотой и искренностью. Каждое слово в рассказе дышит, расцветает неугасимой любовью к человеку, обладает широтой чувств: «Ты не думай, малыш, что дома и вещи, сделанные человеком, ничего не знают и не помнят, что они не живут, не радуются, не играют в восторге или не плачут от горя. Как все-таки мало знаем мы о них и как порою равнодушны к ним и даже насмешливы: подумаешь, старье».
Динамичность, стройность имплицитных зависимостей, яркость их выражения дали возможность для появления оригинального, пластичного, животрепещущего тропеического новообразования: «Озаренный свечой, ты сиял, светился, глаза твои, цвета весеннего неба, лучились, ушки пламенели, взлохмаченный пух белых волосиков нимбом окружал твою голову, и мне на миг показалось, что ты прозрачен, что не только спереди, но и сзади ты освещен свечой.
«Да ты сам свечечка!» — подумал я...».
Прекрасное чувство, выраженное в художественном фрагменте, до глубины души трогает каждого читателя. Повышенная эмоциональность, порыв чувств создают образный взрыв.
Троп представляет собой тесное контекстуальное сцепление, состоящее из двух частей: описание и результат. Результат описания «Да ты сам свечечка!» является обобщающим импликационалом, который совмещает в себе и аллегорическую связь. Мальчик назван свечечкой по принципу схожести существования. Свеча может гореть только в определенных условиях, и маленький человек, чтобы от грубого отношения не погибнуть, должен жить в благоприятной атмосфере.
Соотнесение указанного выше тропа (свечечка) с основными видами тропов безрезультатно. Можно сказать лишь, что это разновидность метафоры, ее частное проявление, но резко отличающееся от олицетворения и антонимичное ему по тропеическому механизму. Возможным можно считать отнесение его к сравнению, но отсутствие формальных показателей (союзные, лексические, творительный и т. д.) заставляет усомниться в этом.
Троп строится в прямой пропорциональности внутреннему содержанию и микротеме, а также используется как прием композиции целого текста. В первом случае импликационал становится стержнем структурной константы фрагмента. Например, в рассказе «По дороге» Ю. Казаков говорит о герое: «Молчалив он и хорош, как именинник, но постоянно расходится и начинает говорить про Сибирь» (ПЛ). Троп как именинник — стержневая константа художественного фрагмента торжественного отправления Снегирева в Сибирь. Во втором случае троп выступает в роли композиционного доминанта, лежащего в основе построения целого текста. В рассказе «Свечечка» развернутый троп является композиционным доминантой, подчиняющим себе все повествование. Аналогичным примером может быть троп голубое и зеленое в одноименном рассказе.
Таким образом, олицетворения в художественной речи произведений Казакова характеризуются необычным богатством структур и еще раз доказывают безграничность потенциального употребления их в речевой деятельности вообще.
Слово у Казакова «искристое», но спокойное, тихое, плавное, музыкальное, «светлое», «весомое», «стилистически отточенное».
В языке художественной литературы неоднократно можно наблюдать явление, когда референтное значение денотата употребляется в переносном значении, построенном на наделении человеческим свойством животного (А. Чехов. «Каштанка», Дж. Лондон. «Белый клык» и др.). Ю. Казаков в рассказах «Тедди» и «Арктур — гончий пес» главными героями делает зверей: медведя и собаку. Образность при восприятии рассказов очевидна. Приведем примеры: «Большого бурого медведя звали Тедди. У других зверей тоже были имена, но Тедди никак не мог запомнить их и постоянно пу-tnfui, и только свою кличку знал Тедди, всегда откликался и шел, если его звали, делал то, что ему говорили.
Жизнь его была однообразной. Работал он в цирке ,работал так давно, что и счет потерял дням. Его по привычке дерокали в клетке, хоть он давно уже смирился и в клетке не было необходимости. Он стал равнодушен, ко всему, ничем не интересовался и хотел только, чтобы его оставили в покое. Но он был старым опытным артистом и в покое его не оставляли» («Тедди», ПЛ,).
Референтное наполнение денотатов имена — запомнить — путал-знал — откликался — работал — не интересовался — хотел — артистом требуют осмысления образного. Степень активности импликационала, создающегося при данной образности, невелика, но она приобретает большую соразмерность в других случаях: «Подумав и поворчав некоторое время, Тедди начал заниматься своим, туалетом» («Тедди», ПЛ); «Вспоминал он детство свое и мать, красивую медведицу с мягкими лапами и длинным горячим языком» («Тедди», ПЛ), «Любовь к хозяину боролась в нем с охотничьей страстью» («Арктур — гончий пес», ПЛ); «И я вспомнил все дни, проведенные с Арктуром вместе, его неуверенность, смущение, его неловкий, несколько боком, бег, его голос, привычки, милые пустяки, его влюбленность в хозяина, далее запах его, запах чистой здоровой собаки» («Арктур — гончий пес», ПЛ).
На приеме перенесения свойств человека на животное целиком построен рассказ «Тедди», в рассказе «Арктур — гончий пес» элементы такого тропеического наделения несколько ослаблены. Это объяснимо: в нервом произведении повествование ведется от третьего лица, во втором — от первого.
У любого писателя «запах слов...», его лексика, находится в прямой зависимости от богатства его жизненного опыта, его культуры, его общего и литературного кругозора». Наличие таланта, образного мышления позволяет писателю сравнивать предметы с явлениями, процессами и другими предметами, делать оптимальный выбор слова, влияющий на дальнейшую семантическую перспективу.